Научтруд
Войти

Польша, Советский Союз, кризис Версальской системы и причины начала Второй мировой войны.

Автор: указан в статье

Польша, Советский Союз, кризис версальской системы и причины начала Второй мировой войны*

Славомир Дембски**

Через семьдесят лет после начала Второй мировой войны очень трудно дать новый, оригинальный ответ на вопрос: как могло так случиться, что спустя всего двадцать лет после окончания одной кровавой бойни, каковой была Первая мировая война, в Европе разразилась новая, еще более тотальная, кровавая и ужасающая, еще более всеобщая война. В отличие от трудов, анализирующих причины начала Первой мировой войны и появившихся особенно в межвоенный период, вопрос Kriegsschuldfrage, то есть ответственности за разжигание Второй мировой войны, не вызывает принципиальных разногласий. За возникновение войны и придание ей варварского характера, нарушающего все нормы морали и права, ответственность несет, прежде всего, Германия. Государство и народ. Без констатации того, что ко Второй мировой войне привела агрессивная политика канцлера Германии Адольфа Гитлера, поддерживаемая всеми массами немецкого народа, не удастся понять сути этой мировой войны. Не удастся объяснить, почему 1 сентября 1939 г. в 4:45 утра германский линкор «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по польскому складу боеприпасов на Вестерплатте в Вольном городе Гданьске, подав тем самым сигнал к началу германского нападения на Польшу. Не удастся ответить на вопрос, почему двумя днями позже Великобритания и Франция объявили Германии войну, а 17 сентября нападение на Польшу со-

вершил Советский Союз. Абстрагируясь от стремления Гитлера сломать сложившийся после 1919 г. порядок в Европе и создать на его руинах «тысячелетний Рейх», мы не поймем всей цепи событий, которые произошли позже: сражений на суше, на море и в воздухе, существования концентрационных лагерей, гетто, Холокоста, истребления цыган и славян, массового уничтожения гражданского населения, ковровых бомбардировок, сброса атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки. Не поймем насилия и разбоя, примеров мужества и героизма, предательства и коллаборационизма — всего того, что составляет всеобщую историю между 1 сентября 1939 г. и 2 сентября 1945 г., когда в 9:25 утра на борту другого линкора — на этот раз американского «Миссури» — японская делегация подписала акт о капитуляции, положивший конец боевым действиям Второй мировой войны.

Польша и Версальская система

С началом Второй мировой войны окончательно завершился 20-летний период существования Версальской системы, созданной державами-победи-тельницами после Первой мировой войны. Польша и Россия занимали в этой системе диаметрально противоположные места. Возрожденная Польша стала ее неотъемлемой составной частью и одним из главных бенефициантов. Александр Скшиньски, один из самых выдающихся польских министров

* Публикуемая статья подготовлена по просьбе российско-польской Группы по сложным вопросам, вытекающими из истории отношений между двумя странами в качестве главы в совместную публикацию «Белые пятна — Черные пятна. Российско-польские отношения в XX веке» под редакцией А. В. Торкунова и А. Д. Ротфельда. Ведется работа над рукописью этого труда.

** Славомир Дембски, директор Польского института международных дел, член российско-польской Группы по сложным вопросам, доктор исторических наук.

иностранных дел межвоенного периода, писал, что из Версаля Польша вышла как «интегральная составная часть новой политической системы, которая, по мысли ее творцов, должна обозначить для будущей германской экспансии определенные границы, за которые та не должна выходить». В другом своем высказывании Скшиньски говорил, что «Версальский договор — это существование Польши». Он повторял, что «в руках Польши находится ключ к европейской безопасности — любая комбинация, которая попыталась бы его игнорировать, заранее обречена на полную неудачу»1. Однако отношение Польши к государствам-основателям версальского миропорядка было все время двойственным. Возрожденное польское государство возникло в ноябре

1918 г. в результате совместных усилий, предпринимавшихся в Париже, Лондоне, Вашингтоне и Риме сторонниками национально-консервативного лагеря, и самостоятельного взятия власти на польских землях представителями левого национально-освободительного движения. Пафос действия, традиция самостоятельной борьбы за собственное государство налагали свой отпечаток на внешнеполитический образ мышления поляков. В сферу государственных интересов Польши входило сотрудничество с Парижем и Лондоном в деле стабилизации новой системы международного устройства. Этому служили военные союзы с Францией и Румынией, заключенные в 1921 г., стремление к взаимодействию с Великобританией, поддержка в первое послевоенное десятилетие институтов Версальской системы, таких как Лига Наций. Предполагалось, что в сферу жизненных интересов Франции, базирующихся на концептуализации опыта поражения 1870 г., — Франции, являвшейся главным архитектором Версальской системы, — будет входить защита этой системы. Французский военный потенциал, ставивший эту страну на первое место среди европейских держав, должен был служить гарантией мира в Европе. То есть в начале 1920-х гг. польско-французский союз естественным образом вытекал из общности стратегических интересов обоих государств, которая, однако, начала подвергаться эрозии после заключения в 1925 г. договора в Локарно, который укреплял безопасность стран, расположенных на Рейне, и одновременно превращал Восточную Европу в регион с относительно низким уровнем безопасности. Такое различие вбило клин в польско-французский союз и в стратегическое содружество обоих государств2.

Чуть ли не на следующий день после подписания Версальского договора появилось мнение, что в будущем необходимо потребуется его модернизация. Я употребляю выражение «модернизация», а не «реформа», так как считаю, что оно лучше передает интенции сторонников изменений. Не забудем, что они стремились обеспечить Европе мир. На фронтах Первой мировой войны в сражениях участвовало

60 миллионов европейцев, 7 миллионов погибли,
27 миллионов стали инвалидами или были тяжело ранены, 4 миллиона женщин потеряли своих мужей, а 8 миллионов детей — отцов. Франция заплатила за победу 1,3 миллиона убитыми, то есть одной восьмой частью всего мужского населения, 4,3 миллиона были ранены, из которых 1,1 миллиона был нанесен необратимый вред здоровью. Французское государство должно было взять на себя заботу о 600 тысячах вдов и 750 тысячах сирот. Первая мировая война принесла Франции демографическую катастрофу, имевшую огромные стратегические последствия для извечного соперничества с многонаселенной Германией, всегда имевшей к тому же более высокий прирост населения3. Поэтому ничего удивительного, что французским и британским политикам было трудно даже представить себе, что какой-нибудь европейский политик, находясь в здравом рассудке, может вообразить, будто во имя реализации неких политических целей может оправдать себя новая война в Европе. Поэтому они хотели мирным и эволюционным путем привести Версальскую систему в соответствие с новыми условиями, вытекающим из успехов в деле перевода Германии в главное русло европейской политики. Они считали, что суверенитет крупного, современного, высокоразвитого европейского государства, каким была Германия, не может вечно ограничиваться без ущерба для безопасности континента. То есть систему следовало модернизировать таким образом, чтобы Германия нашла в нем себе соответствующее место, а германский ревизионизм утратил свой основной мотив4.

По известным причинам Польша сдержанно относилась к концепции модернизации версальской системы и поиска в ней места для усиления Германии. Варшава подозревала — преимущественно правильно, — что за этим могут скрываться замыслы, направленные если не на ревизию польских границ и ограничение польских прав в Вольном городе Гданьске, то на попытки инструментализировать проблему безопасности в Центральной Европе. Так, как это имело место на конференции в Локарно. Такие акценты все время появлялись в беседах, часто очень открытых, польских дипломатов с их коллегами, представляющими западные державы. Например, в декабре 1935 г. Ральф С. Стевенсон, заместитель начальника отдела Лиги Наций в Форин Офис заявил в Женеве сотрудникам польского МИД Владиславу Кульскому и Яну Вшеляки, что «в отношении Германии надо выбрать один из двух путей: либо купить мир, либо вести войну. Англия до последней возможности будет стараться идти первым путем... В Европе австрийский вопрос завершится если не присоединением, то подчинением. Это, однако, не остановит экспансию, которая может развиваться в направлении Чехословакии, а также, может быть, и Польши. Англия — утверждал Стевенсон — может вмешаться лишь для защиты status quo на западе Европы, но никакая Палата общин не даст согласия на вмеша-

тельство для защиты существующего положения дел в Центральной и Восточной Европе, например для защиты коридора [т.е. Гданьского Поморья]»5.

Способ, каким Польша появилась на карте Европы после 1918 г., в значительной степени наложил отпечаток на подход польской политической элиты к проблемам безопасности государства и к его внешней политике. Всегда, и в первое, и во второе межвоенное десятилетие, она делала упор на самостоятельность внешней политики. Критерием участия в разного рода европейских политических проектах для нее всегда было потенциальное влияние этих проектов на status quo между Польшей и Германией. Этот критерий всегда определял границы польского сотрудничества с западными державами. Этого часто не понимали в Париже и Лондоне. В феврале 1933 г. советник посольства в Париже Анатоль Мюльштейн писал министру Беку: «.Нормальный французский склад ума не в состоянии понять., чтобы Польша публично утверждала свою, отличную от французской, точку зрения. Обычный француз считает нормальным, что в некоторых вопросах Франция и Польша солидарны. Обратная позиция для него непонятна, и ее он считает в известной степени „предательством&&»6.

Подход Польши к версальскому мироустройству и ее отношения с западными державами легче понять, если сопоставить их с политикой Чехословакии. Оба государства возникли после Первой мировой войны и были существенными элементами сформированного по ее итогам миропорядка. Однако Чехословакия обязана западным державам неизмеримо больше, чем Польша. Ведь Париж и Лондон имели значительно больший голос в процессе формирования границ Чехословакии. Иногда их претенциозно даже считали отцами-основателями этого государства, хотя пафос самостоятельной борьбы за свою государственность имел место также и в Чехословакии. Он был в основном связан с боевым путем чехословацких легионов в России, сражениями с войсками «Красной Венгрии» Белы Куна или, наконец, с отнятием у Польши Тешин-ской области в январе 1919 г. Однако его воздействие на чехословацкую внешнюю политику было несравнимо более слабым. Как следствие, в межвоенный период Чехословакия проводила в отношении западных держав политику более безоговорочную, чем Польша. Она более тесно сотрудничала с Парижем и Лондоном. Чехословацких политиков больше, чем польских, любили и осыпали комплиментами в европейских политических салонах. Такой контраст еще сильнее проявился после майского переворота в Польше в 1926 г., когда его дополнительно усилили различия в общественном устройстве. Чехословацкие политики, особенно министр иностранных дел Эдуард Бенеш, в разговорах с западными политиками и дипломатами каждый раз старались нарочито противопоставить свою скоординированную позицию «авантюристской» политике, проводимой Польшей7.

Однако польский историк недавно обратил внимание на то, что «Эдуард Бенеш, пользующийся — в отличие от Юзефа Бека — несомненной популярностью и признанием в глазах западноевропейского общественного мнения, не был в состоянии использовать эти достоинства для получения каких-либо выгод при принятии судьбоносных решений на Мюнхенской конференции осенью 1938 г.»8.

Лучшей иллюстрацией разницы в подходах Польши и Чехословакии к западным державам и их планам реформировать Версальскую систему было отношение этих двух государств к так называемому Пакту четырех, заключенному Великобританией, Францией, Германией и Италией 15 июля 1933 г. по инициативе Бенито Муссолини. Пакт предусматривал сотрудничество четырех европейских держав во всех «политических и неполитических» вопросах, в том числе и в деле пересмотра договоров. В одном из первых вариантов пакта, предложенном Италией, говорилось даже о возможности ликвидации польского коридора и непосредственного соединения Восточной Пруссии с Германией. Правда, из-за протеста Парижа и Лондона этот вариант пакта был модифицирован, но, тем не менее, французские политики и дипломаты не скрывали, что это не означает отказа от данной идеи и от пересмотра договоров путем соглашения, выработанного директорией европейских государств.

Чехословакия, а вместе с ней образующие Малую Антанту Румыния и Югославия опротестовали идею Пакта четырех. Прага, однако, очень старалась, чтобы, показывая свое неудовольствие, не подвергнуть себя риску испортить отношения с Парижем и Лондоном. Малая Антанта критиковала идею директории, но, в конце концов, удовлетворилась французскими заверениями о доброй воле и интерпретационной декларацией. Польша же поставила свои отношения с Францией на лезвие ножа. Когда 6 апреля 1933 г. премьер Франции Эдуард Даладье заявил, что «никакой договор не вечен», министр Бек в разговоре с французским послом в Варшаве Жюлем Ларошем прореагировал очень остро: «Если какое-либо государство одно или вместе с другими захочет покуситься на один квадратный метр нашей территории, то заговорят пушки. Об этом знают в Берлине, и это принято там к сведению. Боюсь, что об этом не знают достаточно хорошо в Лондоне и Риме, и даже в Париже.»9. Польша не изменила своего отношения к Пакту четырех, несмотря на заверения со стороны Франции и Великобритании в том, что его положения будут интерпретироваться таким образом, чтобы учитывались интересы третьих государств. Министр Бек публично заявил, что польское правительство не будет сотрудничать с четырьмя державами как международным субъектом и не будет подчиняться его решениям, а в случае, если он переродится в неформальный орган, управляющий деятельностью Лиги Наций, пригрозил выходом Польши из этой организации10.

Польша стала искать пути выхода из ловушки, в которую ее толкала политика Парижа и Лондона, политика, направленная на модернизацию версальской системы в виде «нового Версаля» с участием Германии. И пока сохранялась напряженность в польско-германских отношениях, возможный успех такого предприятия мог привести к попытке удовлетворить германские притязания за счет западных границ Польши и включения Вольного города Гданьска в состав Германии. И хотя Пакт четырех не вступил в силу благодаря Адольфу Гитлеру, который потерял к нему всякий интерес, он стал импульсом со стороны Польши к польско-германскому сближению, что привело к подписанию 26 января 1934 г. Декларации о неприменении силы, которая должна была действовать 10 лет.

Хотя с падением Версальской системы перестали существовать как Чехословакия, так и Польша, тем не менее, нельзя не заметить, что Варшава оставалась субъектом этой системы до ее последних дней, что в начальной фазе войны ставило польские власти в значительно лучшую ситуацию, чем та, в которой оказались власти Чехословакии в 1938 г. Следует также признать, что к успехам этой политики нужно отнести факт того, что германская агрессия против Польши 1 сентября 1939 г. не была началом локального, короткого конфликта, но переросла во всеобщую войну, в которой Польша участвовала, являясь союзником Великобритании и Франции — держав, которые уже победили Германию в одной мировой войне. Польша, правда, эту войну проиграла, ибо ей не удалось по ее окончании вновь обрести независимость. Однако это не было результатом ошибочных решений польского руководства в первой фазе конфликта, а, скорее, следствием того, что в конце концов в лагере победителей оказался Советский Союз — держава, которая в сентябре 1939 г. вместе с Третьим рейхом вновь навязала миру парадигму сфер влияния и привела к ликвидации польского государства.

Логика польско-германского сближения в 1934 г. основывалась на протесте против предлагаемого западными державами способа улучшения Версальской системы. И хотя мотивы обоих участников Декларации от 26 января были разными, их объединяла тактическая необходимость. Гитлер был ревизионистом, стремящимся уничтожить версальскую систему, а не улучшать ее совместными усилиями. Даже и ограниченную до «директории держав». Польша же категорически противилась всем замыслам модернизировать Версаль за ее счет. Благодаря Декларации от 26 января 1934 г., Польша на несколько лет отодвинула от себя угрозу превращения в валюту, за которую западные державы могли бы купить у Гитлера мир. Германия, в свою очередь, избегала изоляции после выхода из Лиги Наций.

Гитлер, в отличие от своих предшественников на посту канцлера, сначала не намеревался обязательно

«прикончить» Польшу, что само собой вело к тому, что в Варшаве его считали политиком умеренным и разумным. Вначале фюрер отводил Польше роль «сторожевого поста» (Vorposten), «бастиона цивилизации на востоке», прикрывающего Германию, с одной стороны, от большевизма, а с другой — от потенциальных попыток Франции оказать давление на Рейх. В дальнейшей перспективе Гитлер рассчитывал крепче повязать Варшаву и подчинить ее германским целям на международной арене. Он готовился прежде всего к конфронтации с Францией. Поэтому в первую очередь он стремился лишить ее потенциальных союзников (французы многое делали, чтобы ему в этом помочь). Лишь после победы на западе Европы Гитлер намеревался двинуться на Россию. И в этом деле он не исключал возможности взаимодействия с Варшавой. Таким образом, «роль Польши в перспективных планах Гитлера на востоке зависела от того, как будут развиваться отношения Германии с западными державами»11.

Польско-германское сближение совпало по времени с эрозией германо-советского взаимодействия, начало которому было положено Рапалльским договором 1922 г. и подтверждено Берлинским договором 1926 г. Сотрудничество двух соседей, враждебно настроенных к возрожденной Польше, с самого начала представляло угрозу ее существованию. По крайней мере, такую же угрозу, как возможные реформы версальского мироустройства за счет Польши. Маршал Сейма Казимеж Сьвитальски, один из ближайших соратников Юзефа Пилсудского, записал слова маршала, высказанные 7 марта 1934 г. на совещании узкого круга наиболее доверенных сотрудников: «В своей истории времен Екатерины и Фридриха Прусского Польша на своей собственной шкуре испытала, что произойдет, когда два могущественных соседа договорятся между собой. Тогда Польша была изорвана в клочья. Такая опасность для Польши существует всегда. После мировой войны она уменьшилась, потому что Германия была разбита Антантой, а Россию побил Комендант [т. е. Пилсудский]. И эти государства были ослаблены. Но они заключили между собой Рапалльский договор, который, правда, не был направлен исключительно против Польши, а против всего мира, но был опасен для Польши»12.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что с момента появления первых трещин в германо-советском сотрудничестве Польша пыталась извлечь для себя пользу из этой ситуации. Через два месяца после майского государственного переворота, 12 июля 1926 г., по инициативе маршала Польши Юзефа Пилсудского состоялась его беседа с Петром Лазаревичем Войковым, советским полпредом в Варшаве. Целью Пилсудского было заверить советского дипломата в том, что изменения общественного устройства в Польше никоим образом не представляют угрозу Советскому Союзу. Пилсудский говорил Войкову: «Я сейчас стараюсь всеми средствами, которые имею

в своем распоряжении, дать понять и известить всех, что мой приход к власти при помощи армии не означает войну. Мне понятно беспокойство, которое охватило не только вас, но и других. Что касается вас, — говорил маршал, — скажу совершенно открыто: Зачем мне война с вами? Я уже воевал с вами и из этой войны вышел покрытый славой. Думаю, что я оказался в этой войне победителем. Зачем мне теперь искать реванш? Мне не надо искать реванш. Это вам, может быть, следует искать реванш. Заявляю, — продолжал Пилсудский, — что я не хочу никакой войны и не буду ее хотеть». Войков запротестовал и заверил, что Советский Союз также не будет искать никакого реванша. Через минуту разговор перешел на тему договора, в котором обе стороны обязались бы отказаться от взаимного нападения13.

В 1919-1939 гг. перед лицом ревизионистской политики двух мощных соседей Польша стремилась сохранить равновесие (хотя по поводу термина «политика равновесия», который действительно использовался, спорят и до сегодняшнего дня)14. 4 апреля 1939 г., объясняя фундаментальные положения польской внешней политики премьеру Великобритании Чемберлену и лорду Галифаксу, министр Бек отметил: «Что касается Польши, то две правды, обусловленные ее географическим положением, имеют принципиальное значение. А именно: чтобы польская политика не опиралась ни на Германию, ни на Россию. Если бы Польша ставила свою политику в зависимость от одной из этих держав, то она перестала бы быть фактором мира и стала бы фактором, могущим спровоцировать конфликт. Этот принцип имеет для нас жизненно важное значение»15.

Действительно, уже в 1919 г. Юзеф Пилсудский — автор основных принципов внешней политики возрожденной Польши — говорил: «Если бы мы были вынуждены соединиться либо с Германией, либо с большевиками, то это означало бы, что наше дело не доведено до конца. Цивилизаторская миссия Польши осталась бы невыполненной»16. Польская политика «не опираться ни на Германию, ни на Россию», стремящаяся сохранить самостоятельный характер, требовала, конечно, подстраховки в виде участия в укреплении версальской системы, то есть упрочения связей с западными державами. Это имело большое значение, особенно в контексте германо-советского сотрудничества, в которое всегда вплетался элемент враждебности к факту существования польского государства.

В ситуации, когда в Европе доминировали тенденции к модернизации Версальской системы путем формирования нового состава держав-основателей европейского устройства, Договор о ненападении с Советским Союзом 1932 г. и Декларация с Германией от

26 января 1934 г. были в польской внешней политике договорным проявлением стремления сохранить политическую самостоятельность. Удержание этого курса достигалось, с одной стороны, путем последовательного отказа от поступающих из Берлина

намеков на необходимость установить польско-германское взаимодействие на российском направлении. С другой стороны — путем выражения готовности выступить в защиту Версальской системы в случае появления радикальных изменений в политике западных держав в отношении Германии и их отхода от политики «умиротворения» Гитлера.

Наиболее ярким проявлением такой политики была позиция Польши в вопросе о ремилитаризации Рейнской области. Получив известие о вступлении германских войск в Рейнскую область 7 марта 1936 г., Бек провел консультации с президентом Мосьчицким, премьером и начальником Генерального штаба и заявил французскому послу в Варшаве Леону Ноэлю, что если Париж решится отреагировать, то Польша будет выполнять союзнические обязательства, вытекающие из договора 1921 г.17. Но Франция осталась безучастной к германской акции. Такое решение уже на протяжении десятков лет историки считают кардинальной ошибкой. Ее последствия привели затем к аншлюсу Австрии, конференции в Мюнхене и, наконец, к началу Второй мировой войны.

Таким образом, несмотря на сближение с Германией после 1934 г., польское руководство последовательно считало, что если бы в Европе дело дошло до вооруженной конфронтации между Германией и западными державами, защищающими Версальскую систему, то Польша должна была встать на сторону западных держав. В марте 1937 г. во время беседы с Уинстоном Черчиллем, ярым противником «умиротворения», Бек дал понять британскому политику, что если дело дойдет до войны, вызванной «нарушением порядка в Европе со стороны Германии, то Польша встанет на сторону Великобритании»18. В свою очередь, еще в 1934 г. Бек предостерегал французского посла в Варшаве, что «лучше поговорить сейчас, чем через два или три года консолидации гитлеровского режима». Но ни в Париже, ни в Лондоне на это не было ни желания, ни сил.

Советская Россия и версальский порядок

Отношение Советской России к версальскому мироустройству вытекало из ее периферийного положения19. Можно даже сказать, что в межвоенный период большевистская Россия была внесистемным элементом. Большевистская революция отодвинула Россию на задворки европейской политики, хотя, без сомнения, на Версальской конференции ей полагалось место среди держав-победительниц. Во всей России, однако, не было никого, кто мог бы ее там представлять. Император Николай был зверски убит вместе со всей семьей, «Верховный правитель Государства Российского» адмирал Александр Колчак не контролировал европейскую часть России, поэтому не мог принимать решения о ее западных границах. А авантюристская интервенция Антанты исключила участие в конференции большевиков. Впрочем, эти последние разговаривали с представителями «бур-

жуазного» мира только тогда, когда у них не было иного выхода или когда возникала угроза их власти. Да и какой смысл вести какие-то переговоры, если, по предсказаниям Маркса и Ленина, капиталистический мир со дня на день должен пасть под ударами пролетарской революции?

Потеря империи — вот цена, которую заплатили большевики за взятие власти в России. Но с этим они никогда не смирились. 7 ноября 1937 г. на ужине у Климента Ворошилова Сталин поделился со своими сотрапезниками следующим соображением: «Русские цари наделали много зла. Грабили и угнетали народ. В интересах помещиков вели войны и захватывали территории. Но они сделали одно хорошее дело — создали огромное государство — вплоть до Камчатки. Мы унаследовали это государство. И только мы, большевики, объединили и укрепили его не в интересах помещиков и капиталистов, но с пользой для трудящихся, всех народов, образующих это государство»20. В этих словах, однако, мы находим только один источник советского ревизионизма. Мечта завладеть всем миром тем же способом, каким это удалось сделать в России, составляла второй источник внешней политики большевиков. В ней соединялись русская традиция и большевистское новаторство — мечта превратить Россию в новый центр мира. Такая мысль никогда бы и в голову не пришла русским царям. Даже самым решительным в деле преобразования России: Петру I, Александру I, Александру II и ни одному из более ранних российских реформаторов.

Отсюда и двойственный характер советской внешней политики, проводимой как Наркоминделом, так и Коминтерном21. Ревизионистская Советская Россия поддерживала такие же ревизионистские планы других «обиженных» в 1919 г.: Германии (в 1919-1932 гг.) и Венгрии, ищущей возможности вернуть себе Семигород [Трансильванию — Прим. ред.] (в 1939-1940 гг.)22. В июле 1940 г. в разговоре с Стаффордом Криппсом, новым британским послом в Москве, Сталин заявил: «Мы хотим изменить старое равновесие сил в Европе, которое действовало против СССР»23. Целью Сталина была ликвидация версальского мироустройства, а затем противодействие тенденциям, направленным на его воссоздание.

Оба ревизионизма, германский и советский, естественным образом притягивались друг к другу, следствием чего стала «линия Рапалло» в политике обоих государств. Локарнский договор изменил ситуацию. Германия стала полноправным участником Версальской системы, а Советский Союз продолжал оставаться на ее периферии. Правда, оба государства все еще стремились улучшить свое положение, но после 1925 г. Берлин получил возможность делать это в рамках Версальской системы. Поэтому обоим государствам стало труднее согласовывать способ совместных действий. В Берлине к «линии Рапалло» с самого начала относились как к элементу давления на западные державы, но после Локарно политиче-

ский союз с Москвой утратил свой ранее рациональный характер24. На рубеже 1920-х и 1930-х гг. международная конъюнктура не давала Советам оснований надеяться, что Версальская система может рухнуть в результате нового глобального вооруженного конфликта в Европе. Поэтому Москве не оставалось ничего иного, как только пытаться изменить существующее устройство в Европе дипломатическими методами. Этому служила политика коллективной безопасности.

В приходе к власти нацизма в Германии, чему в значительной степени способствовала Москва, предписывая германским коммунистам бороться не с нацистами, а с социал-демократами, Сталин видел симптом кризиса капиталистического мира25. «Победу фашизма, — говорил Сталин 26 января 1934 г. с трибуны XVII съезда ВКП(б), — следует рассматривать также как проявление слабости буржуазии, как проявление того, что буржуазия не в состоянии осуществлять власть при помощи старых методов парламентаризма и буржуазной демократии,. как проявление того, что она уже не в состоянии найти выход из нынешней ситуации на почве мирной внешней политики, в результате чего она вынуждена прибегать к политике войны.»26. Нацизм был для Сталина лучше капитализма, а Гитлер лучше, чем какой-нибудь политик демократических взглядов. Прежде всего потому, что он высказывался за радикально противоположный, чем, например, Густав Штреземанн, способ изменения положения Германии в Европе. Опасность того, что Гитлер будет стремиться расширить Lebensraum для германского народа в направлении на восток, представлялась Сталину как очень далекая и маловероятная перспектива. Целью фюрера — как считали в Москве — была не реформа, а уничтожение Версальского договора. Тем самым вновь начала вырисовываться схожесть интересов Берлина и Москвы.

Летом 1935 г. на VII конгрессе Коминтерна генеральный секретарь этой организации Г. Димитров открыто заявил: «Наша борьба с варварским фашизмом не означает, что мы стали сторонниками лицемерной и подкупной буржуазной демократии. Да, мы не демократы!. Целью нашей борьбы с фашизмом не является установление буржуазной демократии, но завоевание советской власти»27.

Поэтому Сталин открыто давал понять, что если только Гитлеру потребуется какая-либо поддержка со стороны Советского Союза для реализации его планов свержения Версальской системы, то он не видел бы преград для заключения такого соглашения: «Конечно, мы далеки от того, чтобы восхищаться фашистским режимом в Германии. Но здесь речь идет не о фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии не помешал СССР установить самые хорошие отношения с этой страной. Речь не идет также о, якобы, изменении нашего отношения к Версальскому договору. Не мы, которые испытали

позор Брестского мира, будем петь хвалебный гимн Версальскому договору»28.

После 1933 г. Советский Союз параллельно с официальной антифашистской риторикой и политикой коллективной безопасности неустанно предпринимал попытки восстановить германо-советское сотрудничество «в духе Рапалло». Такое предложение делал, в частности, Давид Канделаки, глава советской делегации на советско-германских переговорах по торговле, проходивших в Берлине в 1935-1936 гг. (о чем Германия практически немедленно проинформировала Варшаву). Но Гитлер не был заинтересован в советских предложениях29. Однако советская дипломатия все время питала надежду, что конъюнктура на германо-советское взаимодействие изменится и приведет к ликвидации польского государства.

4 апреля 1938 г. Потемкин, заместитель Литвинова, писал Якову Сурицу, полпреду в Париже: «Германия толкает Польшу на конфликт с СССР. Гитлер уверен, что наши войска одержат над Польшей победу. Когда мы займем некоторые части Польши, Германия сделает то же самое со своей стороны. Фактически реализуя план Германии, Польша готовит себе четвертый раздел и потерю национальной независимости»30. Потемкин был советским дипломатом, особенно сильно привязанным к идее разделов Польши. В ноябре 1938 г. в беседе с французским послом в Москве Робертом Кулондром он предсказал «четвертый раздел» Польши31. Анализируя советскую политику того периода, французский посол приходит к выводу, что если в Кремле будет избран какой-нибудь новый курс во внешней политике, то он, можно сказать с полной уверенностью, будет направлен против интересов Польши32.

Мюнхенский договор, или «Мир на наши времена»

Во второй половине 1930-х гг. народы Западной Европы не допускали мысли, что выдвигаемые Германией требования пересмотра Версальской системы могут привести к европейской войне, да к тому же в защиту «этих удаленных стран, о которых мы так мало знаем». Политика «умиротворения» Германии была политически корректной и лежала в русле заботы о безопасности Европы. Лорд Галифакс, находясь в Германии в ноябре 1937 г., предлагал Гитлеру вернуться к концепции «исправления ошибок Версальского договора» путем заключения соглашения между четырьмя державами: Германией, Великобританией, Францией и Италией. Глава британской дипломатии имел в виду прежде всего изменения, касающиеся Австрии и Чехословакии. Он выразил также готовность начать с Германией переговоры о новом разделе колоний в рамках «общего урегулирования». Гитлер, в соответствии с основными направлениями своей политики, не был заинтересован в многостороннем решении вопросов, свои планы, касающиеся Австрии и Чехословакии, он намеревался реализовать без при-

нятия на себя каких-либо обязательств в отношении западных держав.

Как Польша, так и Советский Союз были в стороне от поисков general settlement между Берлином, Парижем, Лондоном и Римом. Но причины тому были разные. Нормализация польско-германских отношений после 1934 г. способствовала тому, что к Польше перестали относиться как к разменной монете западных держав в торгах с Германией за новый порядок в Европе. Ее стали воспринимать как тяготеющую к Берлину.

В свою очередь, Советскому Союзу, несмотря на старания Литвинова: заключение союза с Францией и вступление в Лигу Наций, не удалось получить статус полноправной державы. Проводимая Францией и Великобританией политика удовлетворения растущих запросов Германии путем заключения многосторонних соглашений не предусматривала участия в ней СССР. Здесь правила логика Версальской системы, сформированной без России. Парижская конференция

1919 г. породила уверенность в том, что изменение Версальской системы, проводимое великими державами — конструкторами версальского мироустройства, — соответствует нормам международного права33. Правда, такое мироустройство неоднократно подвергалось модификации (Локарно, планы Дауэса и Юнга, Пакт четырех), но всегда одним и тем же способом. Логика Версаля существенно ограничивала пространство для маневра советской дипломатии. Ее не могла преодолеть продвигаемая Литвиновым политика коллективной безопасности34, впрочем, представляющая собой лишь суррогат политики, отвечающей, главным образом, устремлениям большевиков.

Конференция в Мюнхене была последней удачной попыткой модифицировать Версальскую систему. Франция и Великобритания хотели видеть в ней способ окончательно исправить недостатки Версальского договора и удовлетворить требования германского ревизионизма. Они намеревались заменить версальское устройство новым, справедливым и окончательным мюнхенским порядком. Именно поэтому Невилл Чемберлен хвалился, что из Мюнхена он привез «мир на наши времена». Корректировка германо-чехословацкой границы казалась британским и французским политикам малой, абсолютно легитимной ценой за мир в Европе.

Логика модернизации Версальской системы содержала элемент, угрожающий жизненным польским интересам. Поэтому Варшава старалась выдерживать дистанцию по отношению к проводимой западными державами политике уступок Германии. Одновременно она не хотела обременять свои отношения с ними, особе?

Другие работы в данной теме:
Научтруд |