Научтруд
Войти

ПОЛИТИКО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СИМВОЛИЧЕСКОГО НАСИЛИЯ (НА ПРИМЕРЕ СОВРЕМЕННЫХ АФРИКАНСКИХ ДИКТАТУР)

Научный труд разместил:
Perdin
27 августа 2020
Автор: Коновалов Д.А.

Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2020. Т. 7, № 1 (25). С. 114-124. УДК 321.6

DOI 10.24147/2312-1300.2020.7(1).114-124

Д. А. Коновалов

ПОЛИТИКО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СИМВОЛИЧЕСКОГО НАСИЛИЯ (НА ПРИМЕРЕ СОВРЕМЕННЫХ АФРИКАНСКИХ ДИКТАТУР)

Современные африканские диктатуры исследуются в контексте политико-экономических аспектов символического насилия. Сформулированы основные характеристики символической системы экономического насилия. Показана роль институциональной среды в контексте воспроизводства африканских диктатур с позиций символического насилия.

D. A. Konovalov

POLITICAL AND ECONOMIC ASPECTS OF SYMBOLIC VIOLENCE (ON THE EXAMPLE OF MODERN AFRICAN DICTATORSHIP)

The article is devoted to the study of modern African dictatorship in the context of the political and economic aspects of symbolic violence. The main characteristics of the symbolic system of economic violence are formulated. The role of the institutional environment in the context of the reproduction of African dictatorship from the perspective of symbolic violence is shown.

Введение

В одной из работ мы дали определение символического насилия, а также выявили механизмы институционального насилия. Мы считаем, что символическое насилие «представляет собой преднамеренное (принудительное) воздействие образов, языка, эмоций на человеческое сознание и бессознательное, которое направлено на создание и воспроизводство безальтернативного семантического смысла индивидуального, группового или массового существования в контексте складывающихся или уже сложившихся социально-политических отношений» [1, с. 31]. В этой же работе было проанализировано взаимовлияние символического и институционального насилия в современных диктатурах, однако не были обозначены их политико-экономические аспекты. Данная статья посвящена выявлению именно экономических эффектов символического (институционального) насилия на примере современных африканских диктатур.

Прежде всего, мы разделяем позицию Дж. Ганди относительно определения диктатуры. Он утверждает: «Диктатура представляет собой форму политического режима, в которой правители приобретают власть любыми насильственными средствами, исключая альтернативные выборы» [2, p. 8]. Следовательно, ключевая доминанта диктатур -это насильственные способы формирования и воспроизводства власти. Исходя из международного индекса демократии (Democracy Index 2017), составленного Economist Intelligence Unit, мы выделили следующие страны, которые относим к современным африканским диктатурам [3]. На данный момент эти страны имеют показатели развития демократии меньше 4.00: Ангола (3.62); Алжир (3.56); Бурунди (2.33); Габон (3.61); Гвинея (3.14); Гвинея-Бисау (1.98); Демократическая

Республика Конго (1.61); Джибути (2.76); Египет (3.36); Зимбабве (3.16); Камерун (3.46); Конго (3.25); Кот-д&Ивуар (3.93); Ливия (2.32); Мавритания (3.82); Нигер (3.76); Руанда (3.19); Судан (2.15); Того (3.05); Центрально-Африканская Республика (1.52); Чад (1.50); Экваториальная Гвинея (1.81); Эритрея (2.37); Эфиопия (3.42).

Политическая экономика символического насилия в современных африканских диктатурах определяется принципом воздействия институционального насилия, что, в свою очередь, приводит к появлению новых форм символического насилия. Собственно, институциональное насилие мы понимаем как запрет или попытку запрещения основных прав и свобод граждан, которые прописаны в конституциях стран. Иными словами, это запрет гражданам принимать участие в публичной политике. Экономическое насилие мы понимаем как лишение граждан ресурсов, которые они могли бы получить в полном объёме в результате производства и распределения благ.

Африканские диктатуры являются уникальными политическими образованиями, сочетающими современный корпоративист-ский капитализм, соединённый с пережитками феодализма, трайбализма и патримониа-лизма. Балансируя между обществом, международным сообществом, соседними странами, неправительственными международными инвестиционными фондами, африканским диктаторам и правящим элитам приходится действовать более тонко, применяя не только физическое, но в большей степени институциональное и символическое насилие ради достижения собственных целей и, в некоторых случаях, ради обеспечения экономического роста.

Соединяя теоретические принципы символического насилия, неоинституционализм и политическую экономию, мы формируем общие принципы изучения современных африканских диктатур с позиции политической экономии символического насилия.

Политическая экономика символического насилия в исследовании современных диктатур

Изучение символического насилия в политических исследованиях современных диктатур по нашему мнению ориентируется /

должна ориентироваться на следующие принципы:

1. Политическая экономика символического насилия есть выражение «идеального» состояния общественного устройства с точки зрения разных социальных групп, особенно тех, которые находятся у власти и формируют собственное видение целей, которые должны привести к конкретному результату.
2. Политическая экономика символического насилия тесно связана с ценностным характером производства и распределения, а также ценностным выражением экономического насилия. Так, символическая система экономического насилия выглядит следующим образом: 1) цель общества - благосостояние; 2) запрет на достижение благосостояния для некоторых групп; 3) трудности экономического развития связаны со страданиями; 4) грех (общество не состоятельно потому, что само виновато); 5) искупление через экономическую мобилизацию; 6) жертва и очищение (репрессии и лояльность); 7) самоидентификация индивида через реализацию цепочки производства общественных благ; 8) формирование коллективной идентификации через образы Другого, через образы врага и понимание индивидом / обществом собственной несостоятельности; 9) «новые старые» ценности в экономике благополучия, понимаемые через нежелательность благосостояния по определённым ценностным причинам; это приводит к тому, что цель остаётся нереализованной.
3. Экономическое пространство в диктатурах предполагает заполнение его разными системами производства с помощью насильственных механизмов, структурным неравенством доступа к благам, а также со значительной автономией политической элиты и диктатора от нежелательных действий населения в осуществлении переворота. Достижение безопасности коалиции элиты и диктатора есть главный принцип, оказывающий влияние на субъекты экономического процесса.
4. Политическая экономика символического насилия в современных диктатурах в большей степени связана с формированием коллективной идентичности, «схватывая» личность и подчиняя её единому символическому миру, тотальному закону и принципу

верности, лояльности и попытках сформировать универсальный способ распределения благ и обеспечения благополучия.

5. Политическая экономика символического насилия «обнаруживает» реальность в символическом, т. е. в когнитивном или эмоциональном представлении индивидом политического мира, экономического благополучия, деятельности диктаторского государства по обеспечению экономического развития. Эта реальность, как правило, носит искажённый характер, а символическое благо не есть благо институциональное, так как институты сами способствуют утрате смысла и символического обмена в контексте институционального насилия как способа встраивания в символический мир через целостное отображение своеобразной диалектики производства и распределения благ.
6. Политическая экономика символического насилия всегда есть в большей степени интерпретация, нежели факт. Интерпретировать - значит дать акторам понимание собственного поведения, эмоций и типа мышления в сформированной системе символического обмена благополучия на лояльность. Именно на этих принципах в современных диктатурах формируется символическое насилие, когда цели благополучия подменяются средствами обретения лояльности [4].
7. Рациональность, социальные нормы и политическая экономика символического насилия. В данном случае мы исходим из позиции Л. Тевено, который, с нашей точки зрения, в своей теории рационального выбора был ближе всего к оформлению институциональных действий индивидов и их влияния на особый тип экономики [5]. Единственное, что такой тип экономики он не называл политической экономикой символического насилия. Мы также считаем, что тезис Л. Тевено о том, что экономическая интеграция определяется целью достижения политического порядка, является правильным, поскольку символическое насилие направлено на формирование таких институциональных структур, которые трактовали бы символы так, как это необходимо для достижения политического порядка. Собственно, символическое насилие становится тем механизмом, который в большей степени оформляет институциональную среду диктатур, какой бы

слабой она ни была, задавая вектор достижения не только политического, но и символического порядка, когда в качестве принципа миропонимания экономического роста выступает моральная «добродетель», понимаемая через контекст экономического насилия. Это означает, что институты экономического насилия создают особую этическую систему, которая предполагает затраты на производство, распределение благ, утверждая, что не каждый получит это благо, тогда как многие должны быть заняты на производстве. В этом заключается моральная «добродетель», понятая как здравый смысл, исключающий искажённый misrecognition, но на самом деле заменяя его новым искажённым символическим порядком, где в основе взаимодействия государства и индивида в плане достижения экономического благополучия и символического насилия лежит принцип достижения моральной «добродетели», которая будет существовать при всех изменениях, даже отрицательных, поскольку следует оправдывать страдания, несправедливость и неравенство. Если у людей не будет этой моральной «добродетели», то никакого положительного (с точки зрения диктатора и политической элиты) экономического эффекта символического насилия не получится.

8. Институциональное насилие в контексте политической экономики символического насилия проявляется через конкурентную координацию. В нашем понимании конкурентная координация есть способность государства сотрудничать с конкурирующими группами интересов, которые тесно аффилированы с государством. Так формируется символический корпоративизм, в основе которого лежит политико-экономическая идентичность групп интересов с государством в символической плоскости трактовки качества оцениваемого блага. Символические блага всегда оцениваются с точки зрения ценности и значимости, или, наоборот, с точки зрения ненужности и неважности, статуса маргинализируемого продукта, т. е. такого продукта, который может употребляться только маргинальными слоями населения. Учесть все интересы, стремиться оформить символические блага таким образом, чтобы они играли важную роль в экс-терналиях, аллокативной эффективности

и способствовали экономическому и институциональному равновесию.

9. Стратегическая неопределённость получения рыночного блага. В данном случае мы опять пользуемся терминологией Л. Те-вено для обозначения политической экономики символического насилия, чтобы показать, как предпочтительная позиция акторов смещается в сторону институтов символического насилия. Когда люди заняты в производстве, они могут хорошо знать о цепочке производства, но, как правило, не знают о системе распределения благ. В этом заключается отчуждение общественных благ в символической плоскости, поскольку сразу же возникает проблема субъекта поставки рыночных благ, способа получения рыночного блага, недостаточности информации для стратегического планирования получения рыночного блага, непонятности в распределении общественных благ. Таким образом, невозможна игра с положительной суммой, поскольку аллокативная эффективность смещается в отрицательные комбинации и становится перераспределительной несправедливостью для большинства граждан именно в диктаторских государствах.
10. Экономическое насилие в современных диктатурах определяет параметры, на которых базируется символическое насилие: 1) общее для всех понимание окружающего экономического мира, его закономерностей и способов легитимации политического и экономического насилия социальными институтами; 2) оптимизационная рациональность, характерная для реальной экономики, в политической экономике символического насилия становится способом достижения неявных соглашений и принуждения равновесия ожиданий со степенью претензий со стороны акторов, находящихся на более низких социальных и экономических ступенях; в данном случае мы подходим к проблеме статуса и его символического отображения; 3) символическое насилие институтов в экономике предполагает удаление нежелательного актора от позиций каких-либо способов получения благ, тогда как эти акторы могут отказаться от участия в производстве. Тогда происходит либо маргинализация акторов, либо включение их во внеэкономические способы производства; 4) символическое насилие есть

способ достижения определённости и предсказуемости экономического и политического поведения акторов.

Поскольку корпорации, инвесторы, средний класс и государство в целом в диктатурах желают получить прибыль, то вслед за многими неоинституционалистами следует констатировать, что существует тесная взаимосвязь между экономической прибылью и политической властью [4; 6-8]. Политико-экономический эффект символического насилия - это и есть обладание такой информацией, которая бы давала институтам возможность проводить такую реальную и символическую политику, которая бы позволила им обеспечить политический порядок, воспроизвести в неизменном виде символический порядок (особенно это характерно для традиционных обществ и переходных экономик) и, по возможности, обеспечивать экономический рост и частное благосостояние определённой группы лиц, манипулируя символической системой способа получения общественных благ.

Роль институциональной среды в контексте политической экономики символического насилия в современных диктатурах

Институциональная среда начинает играть важную роль в контексте политической экономики символического насилия диктатур, когда существует опасность «провала» государства. Государство может находиться на грани институционального распада, следовательно, у него нет необходимых ресурсов для того, чтобы обеспечить политический порядок. В таком случае внутриэлитная коалиция рассыпается, а коллективная идентичность раскалывается на множество групп, что приводит либо к этническому конфликту, либо к гражданской войне. Это самый экстремальный смысл институционального насилия: даже находясь в состоянии агонии, государство пытается обеспечить себя символическими благами, по-прежнему эксплуатируя население не только в реально-экономической, но и в символической плоскости.

Институциональная среда в государствах может способствовать тому, что неугодные исключаются из системы распределения благ, и потому не могут полноценно принять участие в их получении. Более того, институциональное насилие формируется с помощью разных силовых, религиозных, корпоративных, символико-культурных источников, которые вытесняют нежелательных акторов на периферию, снижая уровень протестных действий [9]. Протестные настроения являются символической потребностью граждан по формированию нового способа распределения благ, хотя эти требования выступают символической системой идеалов, с помощью которых происходит капитализация общественных отношений, налаживается система производства в контексте участия моральной «добродетели» в процессе производства, конкурентоспособности и неотчуждаемости общественных благ, которые распределяет государство.

Институты делают всё для того, чтобы сформировалось институциональное равновесие. Такое равновесие тесно переплетается с понятием Парето-оптимума. Институциональное равновесие возможно без Парето-оптимума, что совершенно нормально для диктаторских режимов, а вот Парето-опти-мум не может произойти без институционального равновесия. Первый вариант соответствует гибридным и диктаторским режимам, а второй - демократическим. Институциональное равновесие в современных диктатурах, с нашей точки зрения, основано на следующих принципах: 1) стремление минимизировать риски в получении прибыли; 2) успешный поиск ренты; 3) обеспечение безопасности; 4) попытка выстраивания системы аллокации ресурсов; 5) формирование структур символического принципа распределения благ; 6) концептуализация символического насилия на институциональном уровне, формирующего ментальные категории, способствующие закреплению особенного типа поведения индивида, которое обеспечит лояльность, но может не обеспечить получения благ; 7) символизация страха потери или, что ещё хуже, страха приобретения в ущерб другим (на это и ориентируется политическая элита и диктатор).

Политическая рента в диктаторских режимах играет важную роль [10]. В политической экономике символического насилия она выражается в следующих параметрах: 1) в диктатурах рента часто ищется в экстремальных условиях, когда существует минимальный уровень безопасности с высоким

уровнем возможности осуществления репрессий; 2) претензия акторов на то, чтобы стать автократами; умение создать коалицию и заручиться поддержкой, предоставив такие преференции, которые будут отличаться от вариантов преференций других акторов, приведёт к тому, что диктатор сможет консолидировать власть и избежать переворота по смещению его с должности; 3) институциональное равновесие не есть чистая стратегия, но всегда стратегия смешанная, поскольку предполагает выборы, захват, наследование, внутриэлитные перевороты, революции в деле обретения власти, а также предполагает различные способы достижения экономического роста путём включения его в символическую плоскость системы распределения благ, объявленную высшей ценностью при реальном механизме достижения частных благ элитой и диктатором.

В результате формируется специфическая символическая система, которая ориентируется на то, что достигается общественное благосостояние, или общественная выгода. Но в диктаторских режимах это происходит не часто. В большей степени общественная выгода определяется лояльностью к модели «хищника», которую использует государство в приобретении частных преференций вместо обеспечения населения общественным благом [7; 11]. Она основана на следующих параметрах, которые показывают, почему граждане лояльны к такой модели: 1) общество разобщено и у него нет стимулов к консолидации; 2) модель «хищник / жертва» предполагает, что сильный «хищник» и слабая «жертва» находят такой компромисс, что «хищник» остаётся довольным, а «жертва» откупается, насколько это у неё получается; 3) минимальная тревожность со стороны «жертвы» достигается за счёт того, что оформляются хотя бы какие-то правила игры, по которым «хищник» может изымать общественное благо; 4) консолидированный институциональный «хищник» включает все механизмы институционального, физического и символического насилия, чтобы подчинить себе «жертву», и не только способствует появлению нового символического порядка, который будет устраивать диктатора и элиту, а также их способы коалиции, но и будет устраивать общество, которое окажется лояльным по отношению к политическому режиму, чтобы реализовать свои символические потребности (отсутствие страха и тревоги, построение коллективной идентичности, поддержка государства, аффектация ценностей и т. д.).

Данные общие принципы показывают, как институциональная среда влияет на политико-экономические эффекты символического насилия, вводя в её практическое применение институциональное насилие, возможность коалиции диктатора и элиты, лояльность мар-гинализованных слоёв населения. То, как экономика символического насилия может выступать в качестве неоинституциональной методологии или своеобразной новой политической экономией в исследовании современных африканских диктатур, будет рассмотрено в следующем разделе.

Политическая экономика символического насилия в контексте обеспечения современными африканскими диктатурами общественного блага

Культурные формы оказываются встроенными в производственную деятельность, а её эстетические и семиотические черты оказывают влияние на экономическое поведение индивидов. Так, политическая экономика символического насилия обусловливает экономическое поведение индивида в условиях современных диктатур, определяя политико-экономические механизмы влияния символического насилия на экономический рост и потребление, благосостояние и распределение благ. В этом смысле политическая экономика символического насилия определяет структуры экономического насилия, которые воплощаются в институтах, соединяясь с механизмами символического господства, образуют единую символическую систему институционального насилия.

Институциональное насилие в политической экономике символического насилия современных африканских диктатур проявляется (в некоторых странах может проявляться) в следующих аспектах:

1. Доминирование безальтернативной экономической модели по отношению к населению. В африканских диктатурах формируются модели англо-американского капитализма, постсоциалистической экономики, неопатримониальной экономики, европейского корпоративизма. Даже соединяясь в одно, они образуют специфическую систему, которая скорее разрушает экономические отношения, нежели созидает. Поскольку насилие в основном связано с разрушением, эмпирические факты достаточно подробно и широко описывают данную ситуацию в африканских диктатурах [12].
2. Даже если оставить одну господствующую экономическую модель, то окажется, что мы выходим на проблему субъекта преобразований или субъекта, обеспечивающего экономический рост в современных африканских диктатурах. Эмпирические данные показывают, что в этих странах наблюдается нахождение у власти одной социальной или экономической, этнической группы людей, которая сама формирует экономическую повестку дня, создавая способы достижения общественного блага и частных преференций [13].
3. В африканских диктаторских режимах достижение общественного блага всегда связано с лишениями, страданиями, нарушениями норм справедливости, бедностью, неравенством и т. д. [14]. Всё это становится элементом символического насилия, его реальным проявлением. Политическая экономика символического насилия показывает, что способы формирования и распределения благ в данных диктатурах подчинены политическим институтам, которые сами, на своё усмотрение, распределяют блага, дискриминируя тем самым значительную долю населения, включая этнические, религиозные или социальные меньшинства, дискриминируют средний класс, который не является, как правило, многочисленным в современных африканских диктатурах. Также мы можем наблюдать появление групп интересов, которые соединяются с политическими институтами, становясь главными бенефициарами за счёт лояльности режиму.
4. Диктаторские режимы в современной Африке создают у людей представление об экономике, способах производства и системе распределения благ. Это создаёт особый стиль мышления - misrecognition, как некоторое искажённое восприятие действительности. Экономически и политически индивиды оказываются встроенными в систему координат политической элиты и самого диктатора. Это показывают и некоторые эмпирические наблюдения в изучении среднего класса на территории Африки [15-18].

Экономическое насилие тесно связано с типом политических диктатур. Поскольку существует множество их классификаций, воспользуемся распространёнными классификациями Б. Геддес и Р. Винтроуба. Б. Гед-дес выделяет три типа диктатур - военные, персоналистские и однопартийные [8]. Следовательно, мы можем предположить, что каждый из этих типов по-разному осуществляет экономическое господство и экономическое насилие. Военные режимы в Африке формируют милитаристскую экономику, расходуя деньги в основном на вооружения, армию и внутреннюю полицию. Следовательно, экономическое насилие встраивается в систему координат «война / мир», «экономическое благополучие / страдание во имя достижения мира». Именно эти системы координат показывают, как власть охотно манипулирует такими ценностями, показывая, что на самом деле именно она контролирует экономические процессы.

Экономическое насилие в персоналист-ских режимах показывает другую систему координат экономики символического насилия: «общественное благо / частное благо», «желания диктатора / коллективные потребности», «диктатор / элита», «диктатор / общество». На стыке и смещении в сторону диктатур эти системы координат показывают, что типы экономического насилия меняются, но по содержанию насилие никуда не пропадает, а наоборот, ищет всё более изощрённые пути влияния на политическое и экономическое поведение индивидов, фактически формируя это поведение, предпочтения и представления рядовых граждан о сложившейся экономической модели.

Экономическое насилие в однопартийных режимах ориентируется на противопоставление «мобилизация / благополучие». Собственно, однопартийные режимы могут не преследовать военные цели, но, тем не менее, мобилизационная функция экономики в диктатурах очень сильна.

Исходя из классификации Р. Винтроуба [19], получается, что экономическое насилие точно будет существовать в тоталитарных режимах и тираниях, потому что тоталитарный режим - это режим фактической всеобщей мобилизации, а тирания - это господство диктатора, который «подминает» под себя политическую элиту. Сложнее обстоит дело с тимократиями и тин-пот. Критериями выделения диктатур для Р. Винтроуба являются репрессии и лояльность. Репрессии напрямую влияют на экономическую систему, потому что способствуют формам внеэкономического принуждения, тогда как лояльность является результатом согласия и легитимации режима. Следовательно, лояльность есть фрустрированное желание получения прибыли, и потому можно говорить о том, что акторы также подвергаются экономическому насилию. Тимократия и тин-пот, несмотря на то, что являются мягкими формами диктатуры, тем не менее осуществляют экономическое насилие в деле распределения благ, тогда как сфера производства является довольно свободной от вмешательства государства.

Экономическое насилие существует во всех типах диктатур, а диктаторы совместно с правящими элитами выстраивают разные символические модели распределения благ и согласия граждан с этими моделями. Несогласие с моделями приводит и к физическому насилию. Мы считаем, что в результате рассмотрения данных классификаций у нас есть возможность сформулировать следующую цепочку символической экономики для современных африканских диктатур: 1) обозначение главной цели экономики - обеспечение благосостояния; 2) для обеспечения благосостояния необходимо производить блага; 2.1) не все индивиды могут производить общественное благо; 2.2.) те, кто могут производить, включаются в дискриминационную систему экономического господства государства; 3) производство связано с мобилизацией и, фактически, с определённой мерой страдания, которое нужно претерпеть для достижения блага; 4) произведённые блага распределяются между диктатором и элитой, а также группами интересов, которые тесно аффилированы с государственной властью; 5) отсутствие общественного блага заменяется символическим миром противостояния, лишений, справедливости, сохраняемыми традициями, манипуляциями и т. д. Собственно, формируется особая экономическая система африканских диктатур, которая определяется институциональным насилием и символическим насилием государства по делу обеспечения экономического роста и благосостояния. Бывает и так, что благосостояние невозможно обеспечить в принципе, потому что государство не располагает нужными ресурсами, которые позволят ему добиться экономического развития.

Политическая экономика символического насилия в африканских диктатурах, с нашей точки зрения, основывается на следующих общих принципах:

1. Инвестирование ресурсов в капитальные активы. На самом деле, прямые иностранные инвестиции, государственные инвестиции являются одной из главных проблем для африканских диктатур. Понимание того, что институты устроены таким образом, чтобы распределять блага, а в меньшей степени их производить, приводит к тому, что институты в африканских диктатурах нуждаются в прямых иностранных инвестициях. Это работает в том смысле, что диктаторы и правящие элиты понимают, что без иностранной помощи они не смогут осуществлять экономический рост, чтобы потом обеспечить себе частные блага, а для этого нужно заключать договоры с международными фондами и так называемыми цивилизованными демократическими странами. Те, в свою очередь, объясняют, что нужно соблюдать права человека, развиваться по демократическому пути. Естественно, африканские диктаторы и правящие элиты неохотно идут на этот шаг, и поэтому им приходится лавировать, применяя уже символическое насилие над своими гражданами.
2. Динамика экономической системы зависит от параметров управления. Это означает, что диктаторы и правящие элиты принимают решение по экономическим вопросам, имея собственное понимание того, как должна развиваться страна. Следовательно, экспоненциальный (ускоряющийся) рост или замедляющийся спад сильно зависит от того, как ведут себя диктаторы и элита. Диктаторские государства в этом смысле обеспечивают предоставление общественных благ и ликвидируют или смягчают экстерналии. Так обеспечивается благосостояние, которое вынуждает диктаторов, членов элиты, групп

интересов и общественности публично говорить о нём.

3. Частный и публичный капитал могут быть не разграничены, потому что держателем капиталов может быть один и тот же субъект. Частный капитал может соединяться с публичным, а публичный капитал свидетельствует о социальных детерминантах экономического роста. В рассматриваемых диктатурах все виды капиталов встраиваются в социальный контекст держателей необходимой ренты, способов производства для формирования эксплицитного капитала, который может прибавить к стоимости формирующуюся систему распределения благ, понятую как изъятие символических благ, подменённых под реальные материальные блага, которые стали пунктом символического обмена между экономическими акторами и политическими субъектами. Диалектика частного и публичного капиталов формирует новое поведение акторов в контексте институтов диктатур, варьируя альтернативные политики по сбору информации для преодоления институциональной проблемы экономического роста.
4. Диктаторские государства Африки, как правило, являются государствами-рантье, т. е. им проще накапливать капитал, формируя общественное благосостояние, исходя из собственных пожеланий и представлений. Рента в таком случае становится добровольной ассоциацией граждан с беспристрастным законодателем, который приобретает нефикси-руемые общественные блага через интериори-зацию частных благ в виде общественного благосостояния. Безопасность государства-рантье связана с минимизацией рисков в доле производства, которую государство имеет, а также через силовые структуры, которые предназначены для выявления лояльных и наказуемости неугодных через репрессии.
5. Отчуждаемость символических благ в диктатурах приводит к смещению наблюдаемого равновесия, где ось абсцисс есть производство реальных благ, тогда как ось ординат есть распределение символических благ. Символические блага не становятся от этого институционализированными, а политическое участие граждан не всегда приводит к установлению такого типа режима, который мог бы распределить ресурсы таким

образом, чтобы символические блага стали реальными общественными благами. Распределение коллективной идентичности, справедливости, морали и этнических ценностей всегда является довольно сложной процедурой, которая в очередной раз свидетельствует, что отчуждаемость символических благ есть социальный факт в любом институциональном дизайне современных диктатур.

А. С. Ахременко, И. М. Локшин,

Е. А. Юрескул [20] выделяют особенности модели диктаторов, связанные со стратегиями принятия решений: а) ориентация на группы интересов; б) ориентация на экономический рост; в) волюнтаризм; г) размытая ориентация на группы интересов; д) ориентация на экономический рост с оглядкой на группы интересов.

Пользуясь предложенной данными авторами моделью, мы также скажем о символических концептах в политической экономике африканских диктатур, которые характеризуют каждую стратегию:

1. Ориентация на группы интересов -«коллективная идентичность» (Руанда, Конго). Нужно сформировать такое единение народа и власти, чтобы они не замечали проблем, тогда как коллективная идентичность будет сигналом для групп интересов сотрудничать с государством.
2. Ориентация на экономический рост -«аллокативная эффективность в границах экономической активности населения» (Ангола, Эфиопия). Усиление распределительных институтов при участии населения. Понимание диктаторами того, что необходимы экономические реформы, которые должны привести к экономическому участию большого количества граждан. На стыке экономической производительности и согласия на это диктаторов, в том числе, происходит экономический рост.
3. Волюнтаризм - «просвещённый диктатор в условиях общественного страдания» (Алжир, Зимбабве, Камерун). Волюнтаризм характерен для персоналистских режимов. Для этого диктатор должен зарекомендовать себя посвящённым, просвещённым, ведущим себя как эффективный управленец в условиях массового страдания, которое он сам, скорее всего, и создал. Но только страдающие люди понимают, что у них нет другого выхода, как вновь обратиться к диктатору для того, чтобы он сделал что-то хорошее для них. Не протестная активность, а наоборот, всяческая надежда на избавление от страданий путём обращения к диктатору, заявляя, что они и при экономическом росте обеспечат лояльность своему правителю, только бы проблема низкого материального уровня была решена.
4. Размытая ориентация на группы интересов - «дискриминация неугодных социальных групп» (Судан, Центрально-Африканская Республика, Чад, Ливия). Объявление некоторых групп несостоятельными, маргинализация либо физическое уничтожение. Как правило, это могут быть группы, которые оказываются держателями каких-либо ресурсов, но в символическом аспекте это группы, которые являются противоположными тем, кто может участвовать в производстве (религиозные, социальные, этнические меньшинства). В этом смысле символическое насилие направлено на то, чтобы искоренить саму возможность участия этих групп в общем деле обретения социального благосостояния, а потом их же подвергнуть критике за неучастие в процессах обретения благосостояния.
5. Ориентация на экономический рост с оглядкой на группы интересов - «коалиция общественного благосостояния в рамках шумпетерианской модели» (Кот-д&Ивуар, Габон). Данная модель предполагает, что правитель и элита являются основными политическими акторами, или коллективным актором, который способен влиять на политику. Все остальные не могут влиять на неё, но могут помогать власти осуществлять управление и экономический рост в странах, где он наблюдается. Так формируется коалиция общественного благосостояния, когда группы интересов желают помочь государству обеспечивать экономический рост, даже если нужно чем-то жертвовать. Именно поэтому в некоторых случаях диктаторские государства современной Африки согласны делиться с этими группами некоторой долей общественного благосостояния.

Заключение

Мы определили общие черты политической экономики институционального и символического насилия на примере современных африканских диктатур. Естественно, это не исчерпывающий список характеристик, которые отражают политико-экономические эффекты институционального и символического насилия в этих странах, но данная позиция, с нашей точки зрения, имеет ряд преимуществ: 1) она связывает воедино экономику, политику и социокультурную сферы; 2) объединяет или, во всяком случае, способствует поиску соприкосновений между теорией рационального выбора и теорией символической политики; 3) способствует пониманию того, что диктатуры воспроизводятся через институциональное насилие, а оно, в свою очередь, сопряжено с более тонкими методами насилия, например символическим насилием; 4) концептуализирует символическое насилие, которое красной линией проходит через политическую экономику институтов современных африканских диктатур.

Рассмотренные на примере африканских диктаторских режимов принципы политической экономики символического насилия позволяют под другим углом взглянуть на феномен политического насилия, а также сформировать новое видение политических институтов диктатур в плоскости политической экономики символического насилия. Изучение политической экономики символического насилия в современных африканских диктатурах является первым шагом в формировании нового методологического подхода для объяснения социально-экономических отношений и политических процессов, протекающих в них. Они влияют, в частности, на способы достижения этими странами экономического роста и благосостояния.

Литература

1. Коновалов Д. А. Институциональные аспекты символического насилия в контексте воспроизводства современных диктатур // PolitBook. -2018. - № 2. - С. 30-46.
2. Gandhi J. Political institutions under dictatorship. - New York : Cambridge University Press, 2010. - 258 р.
3. Democracy Index 2017. Free speech under attack : A report by The Economist Intelligence Unit. - URL: https://zaxid.net/resources/ newsfiles/496276_Democracy_Index_2017.pdf (дата обращения: 24.06.2019).
4. Acemoglu D., Robinson J. A. Economic origins of dictatorship and democracy. - New York : Cambridge University Press, 2006. - 416 р.
5. Тевено Л. Рациональность или социальные нормы: преодоленное противоречие? // Экономическая социология. - 2001. - Т. 2, № 1. -С. 88-122.
6. Мюллер Д. Общественный выбор / пер. с англ. под ред. А. П. Заостровцева, А. С. Скоробога-това ; Гос. ун-т - Высш. шк. экономики, Ин-т «Экономическая школа». - М., 2007. - XIV, 994 с.
7. Bates R., Ndulu B. J. Framework Paper on the Political Economy of African Growth. - URL: https://www.researchgate.net/publication/2975 01765_The_political_economy_of_economic_gro wth_in_Africa_1960-2000 (дата обращения: 19.08.2019).
8. Geddes B. What do we know about democratization after twenty years? // Annual Review of Political Science. - 1999. - № 2. - P. 115-144.
9. Kaufman S. J. Symbolic Politics or Rational Choice? Testing Theories of Extreme Ethnic Violence. - URL: http://ir.rochelleterman.com/ sites/default/files/kaufman%202006.pdf (дата обращения: 12.06.2019).
10. Louis C., Arpit P., Stephen S. Institutions and the Economic Development of Africa. - URL: https://smartech.gatech.edu/bitstream/handle/1 853/53295/paper_africa_and_institutions.pdf?se quence=1isAllowed=y (дата обращения: 12.08.2019).
11. Fox S. The Political Economy of Slums: Theory and Evidence from Sub-Saharan Africa // World Development. - 2013. - Vol. 54. - P. 191-203.
12. Collier P., Gunning J. W. Explaining African economic performance. - URL: https://www.researchgate.net/publication/ 4721034_Explaining_african_economic_ performance_J_Econ_Lit_XXXVII64-111 (дата обращения: 11.07.2019).
13. Lopes da Veiga J., Ferreira-Lopes A., Sequeira T. Public Debt, Economic Growth, and Inflation in African Economies. - URL: https://mpra.ub.uni-muenchen.de/57377/1/MPRA_paper_57377.pdf (дата обращения: 18.07.2019).
14. Central Africa: a sub-region falling behind? -URL: https://reliefweb.int/sites/reliefweb.int/ files/resources/Central%20Africa%20Strategy %20UNDP.pdf (дата обращения: 13.07.2019).
15. Anyanwu J. C. Economic and political causes of civil wars in Africa: some econometric results. -URL: https://studylib.net/doc/8933891/econo-mic-and-political-causes-of-civil-wars-in-africa--some (дата обращения: 21.08.2019).
16. Chakava Y. Evidence synthesis of the impact of extractive industries on political settlements and conflict in East Africa. - URL: https://www.gov.uk/dfid-research-outputs/ evidence-synthesis-of-the-impact-of-extractive-industries-on-political-settlements-and-conflict-in-east-africa (дата обращения: 05.07.2019).
17. Eberhard A., Godinho C. A review and exploration of the status, context and political economy of power sector reforms in Sub-Saharan Africa, South Asia and Latin America. - URL: https:// www.researchgate.net/publication/325646365_ A_Review_and_Exploration_of_the_Status_ Context_and_Political_Economy_of_Power_ Sector_Reforms_in_Sub-Saharan_Africa_South_

Asia_and_Latin_America (дата обращения: 27.06.2019).

18. Zamfir I. Africa&s economic growth. Taking off or slowing down? - URL: http://www.europarl. europa.eu/RegData/etudes/IDAN/2016/573891/ EPRS_IDA(2016)573891_EN.pdf (дата обращения: 31.07.2019).
19. Wintrobe R. How to understand, and deal with dictatorship: an economist&s view // Economics of Governance. - 2001. - № 2. - P. 35-58.
20. Ахременко А. С., Локшин И. М., Юрескул Е. А. Экономический рост и выбор политического курса в авторитарных режимах: «недостающее звено» // Полития. - 2015. - № 3 (78). -С. 50-74.

Информация о статье

Дата поступления 1 сентября 2019 г.

Дата принятия в печать 3 марта 2020 г.

Сведения об авторе

Коновалов Денис Александрович - кандидат политических наук, доцент кафедры политологии Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского (Омск, Россия) Адрес для корреспонденции: 644077, Россия, Омск, пр. Мира, 55а E-mail: denko1990@gmail.com

Для цитирования

Коновалов Д. А. Политико-экономические аспекты символического насилия (на примере современных африканских диктатур) // Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2020. Т. 7, № 1 (25). С. 114-124. DOI: 10.24147/2312-1300.2020.7(1).114-124.

Article info

Received

September 1, 2019

Accepted March 3, 2020

About the author

Denis A. Konovalov - PhD in Political Sciences, Associate Professor of the Department of Political Science of Dostoevsky Omsk State University (Omsk, Russia)

Postal address: 55a, Mira pr., Omsk, 644077, Russia

E-mail: denko1990@gmail.com For citations

Konovalov D.A. Political and Economic Aspects of Symbolic Violence (On the Example of Modern African Dictatorship). Herald of Omsk University. Series "Historical Studies", 2020, vol. 7, no. 1 (25), pp. 114-124. DOI: 10.24147/2312-1300.2020.7(l).114-124 (in Russian).

АФРИКАНСКИЕ ДИКТАТУРЫ ДИКТАТУРА ИНСТИТУТ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ БЛАГ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИКА СИМВОЛИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ african dictatorships dictatorship
Другие работы в данной теме: