Научтруд
Войти

Парадигмы научной политики: история и современность

Научный труд разместил:
Felogra
30 мая 2020
Автор: указан в статье

политология

Парадигмы научной политики: история и современность

Коннов В.И.

В статье, на основе подхода Т. Куна, проводится анализ научной политики СССР и США во второй половине ХХ в., а также рассматриваются направления ее развития, обозначившиеся в последние годы в России и Америке. Главным элементом методологии Куна, нашедшим применение в анализе, являются представления о парадигмах как образцах получения выдающихся результатов в определенной сфере общественной деятельности и парадигмальных источниках — документах, отражающих мировоззрение приверженцев парадигмы. В качестве таковых в статье рассматриваются доклады В. Буша «Наука—бесконечная передовая» и Д. Гвишиани «Социальная роль науки и научная политика». Статья также представляет собой попытку парадигмального анализа современных концепций российской научной политики.

Значительную часть своих работ, написанных после принесшей ему известность «Структуры научных революций», Томас Кун посвятил пояснениям и уточнениям к содержанию своего главного труда. Разнообразие откликов на его работу зачастую вызывало у автора недоумение, и о впечатлениях от развернувшихся вокруг нее споров Кун писал: «...Иногда я просто не мог поверить, что все участники дискуссии обращаются к одному и тому же тексту. К сожалению, вынужден признать, что одной из причин его (текста — В.К.) успеха оказалось то, что каждый сумел найти в нем подтверждение своим собственным мыслям»1. Одним из понятий, сумевших войти в обиход самых разных специалистов именно из-за своей многозначности, конечно же, стала «парадигма». В процитированной выше статье «Переосмысление парадигм» (1974) Кун попытался дать этому термину более точную характеристику, чем ему это удалось в «Структуре»,

в которой, по мнению Маргарет Мастерман, одного из его комментаторов, данное понятие употреблялось в 22 различных смыслах2.

В статье Кун разъясняет, что основное значение «парадигмы» подразумевает пример успешно поставленной и решенной научной задачи, который принимается в качестве образца для дальнейшей исследовательской работы. Если обратиться к тексту «Структуры», то наиболее подходящим определением будет следующее: «Под парадигмой я подразумеваю признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решения»3. Ее организующая роль проявляется в том, что она выступает рабочей практикой, которая обеспечивает взаимопонимание и общую направленность усилий среди применяющих ее специалистов.

Новация Куна заключалась именно в том, что в анализе науки как особого рода деятельности он выдвинул

Коннов Владимир Иванович — доцент Кафедры философии МГИМО (У) МИД России, кандидат социологических наук; начальник Управления научной политики МГИМО(У) МИД России; статья подготовлена в рамках проекта №10 — 02 — 00223а Российского гуманитарного научного фонда «Соотношение экономических и культурных факторов в формировании концепции научной политики» ; e-mail: www.vestnik@mgimo.ru

на первый план не итог этой деятельности — содержание признанных достоверными научных теорий и подтверждающих их экспериментов, а инструмент, используемый в ходе получения этих результатов. По его мнению, главную роль для организации дисциплины играет не теория, а разделяемый всеми последователями образ действий. Одновременно особое значение приобретают письменные источники, содержащие описание ключевых проблем и методов их решения, те работы, которые все приверженцы парадигмы читали, знают и, что главное, используют «В значительной степени члены данного сообщества знакомы с одной и той же литературой и усвоили с ее помощью общие уроки, — писал Кун. — .. .Для историка, который лишен возможности проводить интервью и опросы, общие источники являются важнейшим ключом к описанию структуры сообщества»4.

Как известно, куновский термин «парадигма» вышел далеко за пределы истории науки и стал одним из самых употребляемых в социологии, политологии и в гуманитарных дисциплинах в целом. Это привело к дальнейшему размыванию его смысла, и сегодня он зачастую употребляется как синоним «концепции», но именно в изначальной авторской трактовке этот термин представляет собой мощный методологический инструмент. Фактически Кун намечает универсальную логику исследования любой общественной деятельности: если ее осуществляет устойчивое профессиональное сообщество, оно необходимо должно обладать образцом постановки и успешного решения задач, то есть парадигмой, а если это сообщество существует продолжительное время, то весьма вероятно наличие источников, содержащих описание парадигмы. Отличительной особенностью естественнонаучных дисциплин в данном случае является доминирование одной парадигмы, другие же виды коллективной деятельности будут, скорее всего, стоять ближе к общественным наукам. В них вполне возможно одновременное существование двух или более парадигм, разделяемых различными группами внутри профессионального сообщества.

Парадигмы не только определяют выбор задач и способ их решения, а также формируют у своих сторонников особый подход к воспринимаемой действительности, особый способ ее упорядочения и, соответственно, особое видение реальности. Смотреть на мир одновременно через две парадигмы невозможно, примерно так же, как невозможно посмотреть на него сразу через две пары очков. Такая ситуация делает их сопоставление чрезвычайно сложной задачей. Фактически они не поддаются сравнению — несоизмеримы. И эта несоизмеримость — важнейший элемент концепции Куна. Он считал, что парадигмы формируют разные языки, в которых одни и те же термины могут означать разные объекты, и, чтобы сопоставить две парадигмы, необходима принципиально новая система понятий, в которую можно было бы включить содержание обеих. При этом даже такой перевод зачастую не-

возможен, а когда удается, то это означает, по сути, создание новой — третей парадигмы5.

Такая сложность сравнения зачастую делает рациональный выбор между научными школами невозможным и превращает его в акт, совершаемый под влиянием социальных факторов, эмоций, субъективных предпочтений и т.п. Как писал в дальнейшем критик «Структуры» Имре Лакатос: «С точки зрения Куна, изменение научного знания — от одной «парадигмы» к другой — мистическое преображение, у которого нет, и не может быть, рациональных правил. Это предмет психологии открытия. Изменение научного знания подобно перемене религиозной веры»6.

Лакатосу принадлежит еще одно важное замечание. Кун в своей концепции исходил из того, что если в рамках какой-либо дисциплины берет верх одна парадигма, это означает, что «побежденные» полностью теряют свое влияние и становятся частью истории. Лакатос же, используя вместо парадигм предложенное им понятие «исследовательских программ», утверждал, что, будучи вытесненными из практики, последние способны долгое время сохраняться на периферии научного знания, чтобы затем вновь оказаться в центре внимания специалистов7.

Если применить куновскую методологию к научной политике, можно заметить, что последние два десятилетия в ней доминировала парадигма, которую можно условно назвать либеральной. Она сложилась в США в 1940-е гг. и прочно ассоциируется с их научно-техническими успехами, отсчет которым положило создание атомной бомбы. Свидетельством повсеместного распространения этого «образца» может служить появление в конце 1980-х — 1990-х гг. практически во всех странах, обладающих научным потенциалом, организаций, копирующих принципы деятельности ключевого для американской научной политики государственного ведомства — Национального научного фонда. Среди них — Российский фонд фундаментальных исследований, Национальный фонд естественных наук Китая, Фонд польской науки и многие другие.

Но, как известно, на протяжении предшествовавших этому периоду десятилетий у США был мощный соперник, успешно конкурировавший с ними именно в научно-технической сфере. Научная политика Советского Союза. Она строилась на практически диаметрально противоположных началах, и при этом также являла собой образец успешного решения крупных научно-технических задач. В этом случае ключевым образцом может считаться запуск в 1957 г. первого искусственного спутника Земли. Можно констатировать, что на протяжении сорока послевоенных лет в научной политике существовало острое соперничество двух парадигм — либеральной и, опять же, условно говоря, марксистской.

Помимо крупных достижений, в основе парадигм научной политики лежат некоторые изначальные убеждения, которые, как считают их приверженцы, сделали

эти достижения возможными. Для марксистской парадигмы — это утверждение прямой зависимости развития всех отраслей науки от экономических потребностей общества, для либеральной — признание автономии чистой или фундаментальной науки от экономики. На основе этих изначальных убеждений делается выбор базовых организационных приоритетов: в первом случае — это необходимость планировать развитие науки и управлять им, во втором — принципиальный отказ от такого управления в области чистой науки и построение с ней особого рода партнерских отношений.

Здесь важно подчеркнуть, что парадигмы как элемент научной политики отличны от организационных моделей науки. В принципе, такие модели индивидуальны для каждой научно развитой страны, однако набор определяющих черт в большинстве случаев позволяет классифицировать их как тяготеющие к одной из двух основных — американской или континентальной. Первая характеризуется преобладанием университетов, совмещающих научные исследования и образование в приблизительно равных пропорциях, вторая — доминированием специализированных научно-исследовательских институтов, не занимающихся подготовкой студентов. В настоящее время наибольшее распространение имеет американская модель, континентальная же, происхождение которой ассоциируется с Германией и в наиболее чистом виде представленная в СССР, сдает позиции.

При этом наибольшей популярностью пользуется их смешение или совмещение, и даже между приверженцами наиболее чистых форм возможен диалог, так как фактически речь идет о вопросе оптимального соотношения между учебной и исследовательской функцией. В американской модели он решается в пользу первой, в континентальной — в пользу второй, в то время как их полное разделение никем всерьез не обсуждается. Такие компромиссы возможны и в отношении большинства других черт, характеризующих эти модели. Парадигмы же имеют именно несоизмеримый характер в том смысле, что их содержание не совместимо: описание преимуществ планирования научной деятельности — бессмыслица для человека, убежденного в ее принципиальной неуправляемости; для приверженцев же экономического детерминизма существование некоей чистой науки — заведомый обман, скрывающий экономические интересы конкретных групп ученых.

Хотя управление развитием науки не было центральной темой для Маркса и Энгельса, марксистская научная политика в своей основе восходит к их оригинальным тезисам:

Первый — это утверждение о невозможности существования независимой науки, логически следующее из принципа экономической детерминированности всех общественных явлений: «.Производство, основанное на капитале,. создает систему всеобщей эксплуатации природных и человеческих свойств,

систему всеобщей полезности; даже наука, точно так же как и все физические и духовные свойства человека, выступает лишь в качестве носителя этой системы всеобщей полезности; и нет ничего такого, что вне этого круга общественного производства и обмена выступало бы как нечто само по себе более высокое, как правомерное само по себе»8.

Второй: в связке науки и техники лидерство принадлежит первой и наука следует развитию техники, способствуя ему, но не определяя его. Эта точка зрения выражена Энгельсом: «Если, как Вы утверждаете, техника в значительной степени зависит от состояния науки, то в гораздо большей мере, наука зависит от состояния и потребностей техники. Если у общества появляется техническая потребность, то она продвигает науку вперед больше, чем десяток университетов»9.

В 1930-1940-е гг. марксистские идеи были популярны далеко за пределами СССР, в том числе и среди западных ученых и инженеров. Воззрения, предполагавшие централизованное управление экономикой, логично вели к выводу о необходимости расширения правительственного штата специалистов-управлен-цев из самых разных областей. Данный тезис хорошо сочетался с политическими мотивами стремительно разраставшейся группы научных и технических специалистов, которая видела в реализации сопутствующих марксизму технократических идей очевидный путь к росту своего общественного влияния. Популярности марксизма также способствовал мрачный общественно-политический фон, особенно немецкие события 1930-х и экономическая депрессия в США.

В Великобритании неформальным лидером марксистского движения в науке стал физик Джон Бернал — убежденный сторонник социалистических преобразований, открыто симпатизировавший Советскому Союзу. Свои взгляды он выразил в двух основных работах — «Роль науки в обществе» (1939) и «Наука в истории общества» (1954). В последний Бернал крайне критически оценивал организацию науки в капиталистических странах: «Действительное унижение науки — это разрушение и извращение, возникающие в обществе, в котором ценность науки определяется тем, как она может пополнить частную прибыль и средства уничтожения. Однако вовсе не противоестественно судят те ученые, которые усматривают в этих извращающих науку целях единственную причину, в силу которой общество, где они живут, поддерживает науку, и они не могут представить себе никакого другого общества, сильно и искренне ощущая, что вся эта социальная направленность науки является неизбежным злом»10.

Дабы прекратить это «зло», все уровни научной деятельности — от теоретических исследований до технологических разработок, — необходимо подчинить централизованному планированию, подобно тому, как это было сделано в СССР: «.Мы считаем теперь возможным сознательно планировать науку на коллективной, а не сугубо индивидуальной основе.

Здесь встает более широкая проблема необходимости урегулировать и объединить вопросы, выдвигаемые, с одной стороны, социальными и экономическими потребностями, с другой — присущим науке ходом развития. Однако такое сознательное планирование науки, ввиду даваемых им преимуществ в области научных открытий и использования результатов ее развития, повлечет за собой гораздо больший контроль над экономической жизнью страны, чем это имеет место за пределами социалистических стран.

Бернал считал, что эти преимущества, в конечном счете, настолько велики, что ни одна нация не в состоянии существовать в мире без положительного и планового использования науки»11. По его мнению, выделение независимой от общественных интересов «чистой науки» оказывается надуманным и вредным для развития знания в целом. Философ уличал сторонников такого подхода к науке в стремлении «к идеальному положению, которого в действительности никогда не существовало, где наука преследовала бы исключительно собственные цели»12.

В 1930-1940 гг. взгляды Бернала были весьма популярны в научных кругах Великобритании. Марксистски настроенные ученые были сконцентрированы в Ассоциации научных работников, быстро наращивавшей число членов. Естественно, что рост влияния этой группы встретил сопротивление. Одним из наиболее известных авторов, построивший свою концепцию научной политики именно в противовес марксистской, был венгерский химик, экономист, а в поздний период своего творчества — философ Майкл Полани, эмигрировавший в 1933 г. в Великобританию. Характерно, что к занятиям экономикой его подтолкнули поездки в СССР, где он имел возможность лично познакомиться с реалиями планового хозяйства.

Этот опыт сделал его непримиримым противником социалистических начинаний в научной политике, и в 1940-е гг. он стал одной из центральных фигур лагеря, противостоящего Берналу и его единомышленникам. Основой эффективной организации науки Полани считал академическую свободу в том виде, в котором она существовала в западных университетах: «Существующая практика научной жизни подразумевает, что свобода — это эффективная форма организации. Предоставление зрелым ученым возможности по своему усмотрению выбирать проблемы и заниматься ими должно иметь своим результатом оптимальное использование суммы всех исследовательских усилий в работе над общей задачей. Другими словами, если рассматривать мировое научное сообщество как команду, которая занята поиском возможностей для совершения открытий, то, предположительно, их усилия могут быть эффективно распределены только при условии, что каждый из участников располагает возможностью руководствоваться своими собственными соображениями. Более того, утверждается, что другого способа эффективно организовать эту команду попросту не

существует, и что любые попытки координировать ее работу директивами, исходящими от некоей властной структуры, неизбежно разрушат эту эффективную организацию»13. Показательным примером, с точки зрения Полани, являлся разгром генетики в Советском Союзе, спровоцированный ее противоречиями с коммунистической идеологией. Этот случай надолго стал хрестоматийным для представителей либеральной парадигмы как яркий пример ущерба, который влечет за собой подчинение выбора научных теорий политико-идеологическим соображениям.

Эффективность науки, по мнению Полани, обеспечивается не внешним контролем, а качествами, внутренне присущими ученым, и особой организацией их сообщества. «Это единство личной творческой страсти, с одной стороны, и готовности подчиниться традиции и дисциплине, с другой, является необходимым следствием духовной реальности науки. Когда интуиция ученого ищет открытий, она вступает в контакт с действительностью, в котором одновременно принимают участие все его коллеги. Таким образом, его глубоко личные действия, ведомые интуицией и сознанием, прочно связывают его с универсальной системой науки и ее канонами. Прогресс науки вызывается к жизни силой индивидуальных побуждений, и эти побуждения пользуются в науке уважением, поскольку они посвящены развитию научной традиции и подчиняются общим стандартам научной деятельности»14.

Все это относится к сфере чистой науки, которая не имеет иных целей, кроме получения нового знания. Принципиальным расхождением Полани с марксистами являлось именно признание самостоятельного существования научно-исследовательской деятельности, не связанной с практикой, и отстаивание необходимости общественной поддержки ученых, работа которых не обещает принести никакой практической пользы в обозримом будущем. Что же касается прикладной науки, то ее подчинение политическим или экономическим интересам является вполне естественным: «Очевидным фактом является то, что любое исследование, явная цель которого не сводится к продвижению знания, должно, в конечном счете, управляться лицами, ответственными за достижение внешних целей. Обычно они носят практический характер, будь то ведение войны или технические улучшения, предпринятые в целях всего общества, как, например, телефонная связь или дороги, или же просто получение прибыли фирмой, занятой коммерческим производством»15.

В США выразителем аналогичных идей был основатель американской школы социологии науки Роберт Мертон. Он разделял взгляды Полани по вопросам разделения прикладной и фундаментальной науки и необходимости обеспечить автономию последней, но при этом предлагал гораздо более детальный анализ механизмов, гарантирующих эффективность чистой науки. Центральным звеном этого

он считал связь, которая возникает между главной целью института науки — расширением достоверного знания, — и целями деятельности отдельного ученого. Переход от институциональных к индивидуальным целям объясняется Мертоном при помощи научного этоса — совокупности норм, действующих в научном сообществе. В отличие от юридических норм, они не закреплены документально, а поддерживаются благодаря их признанию сообществом и известным из истории образцам одобряемого и порицаемого поведения ученых.

Безукоризненное следование императивам этоса — путь к профессиональному признанию, и наоборот, их нарушение осуждается коллегами, что может обернуться применением к нарушителю санкций — вплоть до отстранения от научной работы. По представлению Мертона, императивов всего четыре:

— императив универсализма предписывает оценивать результаты научной деятельности, независимо от личностных характеристик ученого, совершившего вклад в науку;

— императив коллективизма означает, что все фундаментальное научное знание должно рассматриваться как общее достояние научного сообщества, и ученый не может претендовать на какие-то особые права в отношении полученных им результатов;

— императив бескорыстности предписывает ученому строить свою деятельность так, будто, кроме постижения истины, у него нет других интересов;

— и, наконец, императив организованного скептицизма направлен на установление коллегиального контроля, требующего детального и объективного анализа любого научного результата и исключающего возможность его некритического принятия, — такой подход должен применяться ученым как к своим выводам, так и к выводам коллег. Соблюдение императивов гарантирует достоверность добываемого знания, а мотивация соблюдать их обеспечивается с помощью института профессионального научного признания, которого можно достичь только при неукоснительном следовании этосу16. По сути, работы Полани и Мертона сформулировали основы либерального видения научной политики. Но они не приобрели известности среди политиков, и не были положены в основу каких-либо программ, подразумевающих конкретные действия.

В полном же смысле парадигмальным документом стал доклад «отца-основателя» американской научной политики Ваннивара Буша «Наука — бесконечная передовая» (1945). Буш — выдающийся изобретатель и первый ученый, выполнявший роль президентского научного советника, имел за плечами реальные успехи на поприще организации научных исследований: в годы войны он непосредственно занимался координацией финансирования и проведения научно-исследовательских работ в интересах армии

и флота, в том числе исследований, в дальнейшем выросших в Манхэттенский проект. Заслуги автора позволяли его докладу претендовать на обобщение научной политики военных лет, увенчавшуюся, по общему признанию, выдающимися результатами. Именно этот успех превращал идеи Буша из простой концепции в парадигму, основанную на опыте возглавляемых им организаций.

В довоенный период в правительстве США не было ведомства по вопросам науки, а первым шагом к формированию федеральной научной политики стало учреждение в 1940 г. Национального комитета оборонных исследований (НКОИ). К этому моменту администрация Рузвельта уже признала необходимость резкого увеличения финансирования научных исследований в военных целях, но при этом вполне логичным выглядело бы решение поручить распределение дополнительных средств руководству армии и флота, для удовлетворения нужд которых они собственно и предназначались. Буш, занимавший должность директора Фонда Карнеги, сумел добиться встречи с президентом и перехватить инициативу. По словам самого Буша: «Учреждение НКОИ вызвало протест: высказывались мнения, что это, в сущности, авантюра — захват власти и денег, предназначенных для разработки нового оружия, небольшой компанией ученых и инженеров, которым удалось обойти установленные правила взаимодействия с правительством. Надо признаться, что именно так оно и было»17.

В комитет вместе с Бушем были назначены президенты Гарварда, Массачусетского технологического института (МТИ), Национальной академии наук и Телефонных лабораторий Белла. От правительства в него вошли руководитель патентного ведомства и представители Военного департамента и Департамента флота. В итоге перевес и, в конечном счете, контроль над комитетом оказался в руках ученых. Этот факт имел прямое влияние на дальнейшие действия нового ведомства. Для осуществления необходимых исследовательских работ НКОИ предоставлял средства на организацию лабораторий при наиболее сильных университетах — первыми примерами стали Лаборатория радиации при МТИ и Лаборатория подводного звука при Университете Сан-Диего. Обе были успешны: первая сыграла важную роль в доведении до стадии практического применения технологии радара, вторая — разработала сонар. В результате в научной политике закрепилась схема, в которой исследования, осуществляемые в интересах государства, заказывались университетам. Они представляли собой крупнейшие в США центры фундаментальной науки и управлялись непосредственно научным сообществом в лице ученых советов и назначаемых ими должностных лиц. Успех проектов НКОИ обеспечил поддержку следующему начинанию Буша — учреждению Бюро научных исследований и разработок (БНИР), находившемуся в прямом подчинении президенту. К БНИР перешли финансовые

полномочия НКОИ, а сам комитет был преобразован в консультативный совет при бюро.

Несмотря на успешность схемы создания университетских лабораторий под разработку конкретных технологий, она была признана непригодной для стремительно набиравшего обороты атомного проекта. Масштаб исследований, технические требования, связанные с работой экспериментальных реакторов, и режим строгой секретности предопределяли необходимость создания специальных закрытых центров. Было создано три таких центра — Национальная лаборатория Оук Ридж, Национальная лаборатория Аргон и Национальная лаборатория Лос-Аламос. Атомный проект находился в ведении Армии США, однако непосредственное управление лабораториями было передано гражданским организациям, с которыми заключались соответствующие договоры. Таким образом, Аргон оказалась под управлением Чикагского университета, Лос-Аламос — Калифорнийского, а Оук Ридж управлялась корпорацией «Дюпон». Официально задача разработки атомного оружия была закреплена только за Лос-Аламос, остальные лаборатории сохранили статус гражданских учреждений.

Установление университетского или корпоративного контроля над гигантскими центрами, предназначенными для работы над созданием нового оружия, было поворотным моментом для организации науки в США. Это решение можно объяснить двумя основными причинами:

— во-первых, до войны федеральное правительство практически не имело опыта организации исследовательских работ, и в этой ситуации разумным было обращение к тем, кто такой опыт имел — университетам и корпорациям;

— во-вторых, организаторы исходили из необходимости задействовать лучших специалистов, для чего необходимо было гарантировать им карьерные перспективы, в большинстве случаев ассоциировавшиеся либо с университетами, либо с промышленными компаниями, а также приемлемые условия работы — было очевидно, что прямое военное управление лабораториями явно отвратило бы от проекта многих ученых. После войны этот опыт лег в основу бушевской

концепции научной политики. Его идеи, выраженные в «Бесконечной передовой», были созвучны взглядам Полани и Мертона, но при этом, если последние отталкивались, прежде всего, от негативного, как им представлялось, опыта управления наукой тоталитарными режимами, то Буш строил свою программу на основе успехов научной политики США. В отношении взаимодействия науки и вооруженных сил рекомендации доклада прямо воспроизводят подход, который НКОИ и БНИР использовали в годы войны: «.Осуществление перспективных исследований, касающихся применения последних научных открытий в военных целях, целесообразно поручить гражданским ученым, работающим в университетах и в промышленности,

профессиональный опыт которых позволит найти оптимальные решения к задачам такого рода»18.

В целом же предложенная в докладе схема организации исследований включала три звена: университеты, государственные исследовательские институты и промышленные лаборатории. Университеты Буш видел главным центром продвижения фундаментальной науки: «Именно здесь ученые могут работать в атмосфере, относительно свободной от влияния обыденных условностей, предубеждений и коммерческого давления. Лучшие же университеты способны обеспечить еще и ощущение профессиональной солидарности, защищенности и одновременно — значительный уровень личной интеллектуальной свободы. Все эти факторы имеют колоссальное значение для развития нового знания.»19.

Государственным институтам В. Буш отводит промежуточную роль между фундаментальными и прикладными исследованиями: «Практически вся научная работа в правительственных учреждениях, в конечном счете, направлена на достижение практических целей, но во многих областях, представляющих национальный интерес, это подразумевает долгосрочные исследования фундаментального характера. Научные ведомства правительства могут не иметь столь выраженного интереса в скорейшем получении практических результатов, как промышленные лаборатории, но, в то же время, они не имеют и той свободы в изучении всевозможных природных явлений без оглядки на их экономическое значение, какой обладают высшие учебные заведения и частные исследовательские институты»20. Главная задача государственных лабораторий в этих условиях — в преодолении разрывов между научными открытиями и основанными на них технологиями, которое может требовать слишком длительных и дорогостоящих усилий, чтобы заинтересовать коммерческий сектор.

И, наконец, завершающей стадией — разработками — должна заниматься промышленность. По мысли Буша, все работы, результатом которых является продукт, способный найти покупателя, пусть даже только в лице государства, должны быть переданы предпринимателям.

Таким образом, главная мысль Буша заключалась в необходимости разделить фундаментальные исследования и разработки, проведение которых требует различных условий: «.Фундаментальные исследования не должны контролироваться организациями, у которых есть какие-либо цели, важнее, чем успех исследовательской работы. В конкуренции же с оперативными задачами исследовательские всегда будут оказываться в проигрыше»21.

Переходя к советской системе управления наукой, надо сказать, что она сложилась в конце 1920х — 1930-е гг, т.е. заметно раньше, чем американская. В то же время для советской науки успехом, занявшим место ее парадигмальной основы, стали космические достижения 1950-60-х гг. Эти резуль-

таты были получены в условиях централизованного планирования исследований, позволившего сконцентрировать ресурсы на жизненно важных направлениях и получить результаты в предельно сжатые сроки. В дальнейшем этот успех послужил закреплению сложившейся системы организации науки.

В ней финансированием всех исследовательских работ в стране заведовал Государственный комитет по планированию при Совете министров СССР, которому по финансовой линии были подчинены три сети научно-исследовательских учреждений:

— академическая — в составе Академии наук СССР, специализированных академий и академий союзных республик;

— вузовская;

— ведомственная — в составе отраслевых научноисследовательских институтов под управлением соответствующих министерств.

Естественно, что ни Госплан, ни Совмин, ни

стоящий над ними Центральный комитет КПСС не могли непосредственно управлять этой гигантской системой, но при этом, как отмечает историк науки Лорен Грэхем, «централизованное управление давало советским руководителям возможность быстро мобилизовать ресурсы для выполнения ряда особо приоритетных заданий типа строительства гидроэлектростанций, создания ядерного оружия и развития космических исследований»22.

Концептуальной основой этой организации оставались марксистские тезисы о подчиненности науки технологическому развитию и о ложности «чистой» науки. В результате такого типа мышления стиралась грань между фундаментальными и прикладными исследованиями: если подчиненность экономическим интересам последних была общепризнанной, то ее распространение на научный поиск, издавна ведомый энтузиастами, которые действовали по собственному усмотрению и зачастую занимались вопросами, приобретавшими практическое значение лишь поколения спустя, не могло не вызывать сомнений. Нельзя сказать, что советское руководство не осознавало эти противоречия — за Академией наук был фактически закреплен статус центрального ведомства страны именно по фундаментальным исследованиям, и ее исследовательские институты, в известной мере, пользовались свободой творчества, однако официально продолжала декларироваться приверженность марксистскому видению научной политики.

Надо сказать, что знакомство с докладом Ванни-вара Буша вызывает желание найти что-то подобное в советской истории — документ, который был бы написан столь же доступно, так же ясно излагал бы концептуальные основы взаимодействия науки и государства и пользовался бы таким же признанием среди политиков и ученых именно в качестве основополагающего. Естественно, полного аналога нет. Не в последнюю очередь это связано с тем, что в 1940-е гг. Буш фактически создавал американскую научную политику «с чистого

листа», в то время как СССР вступил в войну с уже сложившимся разветвленным аппаратом, управлявшим научно-исследовательской работой страны. Советская научная политика не имела какого-то одного автора, обладавшего столь же непререкаемым авторитетом «отца-основателя», как Буш.

Тем не менее, похожий документ существует, хотя он никогда не имел такой популярности, как «Бесконечная передовая», а сейчас практически забыт. Речь идет о докладе Джермена Гвишиани «Социальная роль науки и научная политика», который был подготовлен в 1968 г. для научного симпозиума по теме «Управление, планирование и организация научных и технических исследований», проведенного под эгидой Совета экономической взаимопомощи. Учитывая, что в то время автор занимал пост первого заместителя председателя Государственного комитета по науке и технике, доклад вполне может считаться выражением официальной доктрины, причем изложенной компактно и доступно.

Несмотря на то, что основной темой доклада Гвишиани является централизованное планирование научных исследований, в нем утверждается та же трехзвенная схема, что и у Буша — фундаментальные исследования, прикладные исследования и разработки — и признается специфика каждого из этих звеньев: «Степень неопределенности, наибольшая на стадии фундаментальных исследований, убывает на стадии прикладных исследований и особенно разработок. При планировании науки обязательным условием является дифференцированный подход к различным категориям и этапам научно-исследовательской и опытно-конструкторской работы. Для фундаментальных или так называемых «чистых» исследований плановое регулирование может ограничиваться выбором наиболее перспективных (преимущественно стыковых) направлений и созданием благоприятных условий для компетентных ученых и специалистов.

На прикладной же стадии, где затраты заметно возрастают, планирование приобретает более конкретный характер. Функции планирования усиливаются на стадии разработок, где затраты возрастают еще на порядок величины, неопределенность уменьшается до минимума, и планирование вплотную приближается к планированию материального производства»23.

Но, хотя за различными видами научно-исследовательской деятельности и признается определенная специфика, все же, в конечном счете, декларируется, что «планирование научных исследований является неотъемлемой составной частью государственного планирования развития науки и техники в СССР». В

Научтруд |